Эзотерический форум

Если спросить:
Бог есть, душа бессмертна. - Что тогда смерть? Страх смерти?
То скажите тогда: почему Иисус молился "да минует Меня чаша сия"?
И, не стыдясь, говорил ученикам: "душа Моя скорбит смертельно"?

Вот Пьер Безухов в плену смеется:
«Ха, ха, ха! Не пустил меня солдат. Поймали
меня, заперли меня. В плену держали меня. Кого меня? Меня?
Меня - мою бессмертную душу! Ха, ха, ха! Ха, ха, ха.»
Пьер чувствует,
что он не просто человек, а частица чего-то общего, безграничного.
«И все это мое, и все это во мне, и все это я!»

А ведь Пьер такой же как мы и в его обновленном сознании нет ничего для нас запредельного.

Именно непостижимым кеносисом Христа объясняется то, что душа Его скорбила смертельно в Гефсимании, а тело страдало на кресте.

Скажем, ибн Мансур ал-Халладж на кресте смеялся:
"Глупцы! Вы можете распять только это тело, и так обреченное смерти. Я есть Истина и Жизнь. Я есть Вечность, навеки соединенная с Богом".

Иисус стал для нас вполне человеком по человечеству, чтобы мы не говорили, что "пребывание в Нем, как Он в Отце" (Ев. от Ин.) для нас недостижимо.

[upd=1491684900][/upd]
И все же; смотрите как интересно:

"Отче! избавь Меня от часа сего! Но на сей час Я и пришёл!" (Евангелие от Иоанна, гл.12)

Тезис и связь с темой - в заголовке. Но и опричь того Быков расширяет и говорит немало интересного

[spoiler]Дрожь коня

«Всадник не отвечает за дрожь коня», — говорил перед казнью Цинциннат, не в силах справиться с ознобом. Кентаврическая наша сущность (у Лема это называется «двутел») нигде не была выражена нагляднее. Почти у всякого людского чувства находится конский, плотский, плоский двойник: у любви — похоть, у любопытства — жадность. По мне, интерес представляет только то, у чего не может быть этой конской пары: эмоции самого высокого порядка — сентиментальность, умиление, радость самопожертвования и вообще любого непрагматического поступка; творческие удовольствия; наконец, презрение к жизни. Но страх — чистая физиология, апофеоз нерассуждающей животности, и победить его доводами рассудка крайне трудно. Тело не хочет умирать, хотя оно-то как раз и не умирает, а превращается. Закон сохранения материи гарантирует бессмертие на самом противном уровне — бурный ад распада. Тело на него не соглашается. С самым простым, ночным, детским страхом смерти сделать ничего нельзя. Он непобедим. Это следует признать — и все. Варианты борьбы с этим отроческим, хотя чрезвычайно живучим недугом здесь не рассматриваются, как не рассматривают серьезные люди способ вытащить себя за волосы из болота.

Что касается возможных доводов рассудка и победы над страхом смерти в его более высоком изводе, не сводящемся к ночным пробуждениям от страха перед пустотой, — то здесь человечество может похвастаться замечательным набором методик. Штука в том, что открывать их можно только самостоятельно, чужой опыт в борьбе с личной участью не помощник, но пусть этот скромный перечень личных догадок послужит вам по крайней мере гарантией, что противоядия существуют.

Почему я говорю о противоядиях? Потому что страх смерти — вреднейшая и опаснейшая из человеческих эмоций. Это главное препятствие на пути у благородства, достоинства и героизма. Правда, мир так хитро уравновешен, и это еще одно свидетельство его умышленности и сконструированности, что этот же страх смерти является сильнейшим творческим стимулом. Без него никто ничего не напишет, а многие и детей не заведут. Ликвидировать его не стоит. Надо научиться его забалтывать, отвлекать, снимать доводами рассудка. Рискну сказать, что смысл жизни в том и заключается, чтобы научиться жить и действовать вопреки страху смерти; заклясть его, одержав тем самым главную победу. Для чего? Видимо, для тех битв, к которым мы будем призваны потом; и сама возможность победы над главным врагом в первом круге внушает надежду на то, что будет второй.
...
Для некоторых такой рывок сложен, метафизические их способности недостаточны, и тогда возникает паллиатив: презрение к смерти, нежелание ее замечать, глубочайшая — сугубо гуманистическая по своей природе, нерелигиозная, часто даже атеистическая — неприязнь к упоминаниям этой темы. Это как раз случай Набокова, цитированного в начале: изобретенный им философ Пьер Делаланд на вопрос, почему он не снимает шляпу на похоронах, отвечает: пусть смерть обнажит голову первой. В самом деле, мы презираем убийц, караем тех, кто отравляет человеческое существование, почему же сама смерть, главный вор и убийца, достойна нашего почтения? Как можно ее бояться? Презирать, и только; сам Набоков говаривал в интервью, что умирает ежевечерне и воскресает ежеутренне. Подумаешь, биология! Стоит ли высокому духу отвлекаться на такую ерунду? Этот героический антропоцентризм спасал многих, как ни парадоксально это совмещение.

Страх смерти — в огромной степени результат тщеславия. Как это — я! — и вдруг исчезну? Да запросто. «И погромче нас были витии, а не сделали пользы пером». Кто понимает абсолютную незначительность собственной личности, всех ее интересов и трудов, тот значительно меньше боится смерти: в зрелости, а тем более в старости понятно, что с тобой можно сделать что угодно, и никому ничего за это не будет. Жизнь — в особенности жизнь русская, самая наглядная — учит не больно-то париться насчет личной участи.

Вы спросите, отчего я не начал сразу с религиозных доктрин? Но их универсальность — кажущаяся, и потом, это ведь тоже не мантры, повторением которых можно исцелить личный ужас. К ним надо прийти, и пути эти различны; аргументы в пользу бессмертия всегда почерпываются из самонаблюдения. Всякий, кто наблюдает за феноменом человека, рано или поздно понимает, что эмпирически он непостижим, что никакая эволюция, борьба за существование, классовые и прочие материальные факторы его не детерминируют, что человек избыточен по отношению ко всему: к прагматике, выживанию, даже к творчеству, которым он никогда не удовлетворяется. Человеку дано слишком много, пользуется он едва четвертью своего безразмерного арсенала, и самая эта избыточность способна навести на мысль если не о ее трансцендентном источнике, то по крайней мере о ее непонятной покамест задаче. Человек продолжает мыслить и помнить себя даже в самом глубоком сне; он и в беспамятстве что-то видит и иногда об этом помнит; наконец, если бы возможность бессмертия не была для него ясна и несомненна, он ни на минуту не смог бы отвлечься от смерти, как постоянно сосредоточен на ней приговоренный; а мы отвлекаемся — и, значит, не приговорены.

Битов однажды сказал, что личность — мозоль от трения моего я о внешний мир. Эта мозоль исчезнет, а мое я останется.
— Тогда твое я — не ты,— справедливо замечает Лукин. [/spoiler]


http://on-line.rubiteka.ru/book/read/st ... ya_jizn/48[/spoiler]

Перепорхнуть через смерть

/.../

- Отчего же я фаталист? Просто умирать приходилось чаще обычного.
Умереть — тоже надо уметь,
на свидание к небесам
паруса выбирая тугие...
/Окуджава/

Так что: смерть на смерть не приходится. Обычно рождение - много более бурный, болезненный и драматический процесс.
Так что, ежли выбирать, - я б выбрала дюжину раз умереть, чем один раз рождаться.
Но увы: выбирать не приходится. Потому (отвечая тут кому-то) цель жизни так и определила: перепорхнуть через смерть.